со стороны Ирана, Византии и их сателлитов. Зревший среди арабов протест против господства старых общественных устоев, которые сковывали развитие производительных сил, а также против угрозы нашествия чужеземцев (она с новой силой ощутилась в начале VII века, когда полчища Ирана обрушились на прилегающие к Аравии области Византии) был побудительной причиной новых идейных течений у арабов. В соответствии с условиями времени они приняли характер религиозных монотеистических учений, то есть были связаны с уже известной нам проповедью ханифов. Насколько удается установить на основе Корана, древнеарабской поэзии и других источников, в проповедях пророков и прорицателей, выражавших думы и чаяния широких слоев, едва ли не главным было осуждение раздоров и военных нападений, стычек, обещание людям спокойной и обеспеченной жизни.
У древнеарабского поэта Зухайра (предположительно 530-628) в знаменитой касыде[Касыда (касида; по-арабски “целеустремленная”) – своеобразная ода, имеющая обязательную вступительную часть (насиб), сюжет которой обычно непосредственно не связан с ее основным содержанием.
Касыда, в отличие от оды, может быть направлена не только к возвеличению, но и к уничижению рода, племени или отдельного лица, которому посвящена, то есть может выполнять роль сатиры – хаджвия. О популярности этого жанра среди арабов говорит легенда, по которой десять лучших касыд были отобраны и, красиво написанные, подвешены в Каабе. Жанр касыды известен также в тюрко- и ираноязычной поэзии.], которая, согласно легенде, была начертана золотом на дорогой материи и вывешена в мекканской Каабе, о войнах говорилось: Война, словно лютый зверь, выходит на промысел, Добычу почуявши, ее сторожит в кустах.
Как жернов, тела людей в муку истолчет она И злобную ненависть посеет у них в сердцах. (Перевод А. Долининой) Вместе с тем поэт предостерегал как от беспечности, так и от крайней, необоснованной подозрительности: Удара не жди, а сам скорей наноси удар, Свои защищай колодцы смело с мечом в руках. Не чтишь ты себя – не станут люди другие чтить, А если к чужим идешь – врагов видишь ты в друзьях. Эти мотивы не были случайны, они волновали многих. И лишь приняв их во внимание, можно понять сообщавшиеся пророками “откровения” с обещанием близких перемен в жизни арабов. Пророки говорили о приближении “вести”, когда грядет “час”, после которого все невзгоды арабов прекратятся. Успокаивая, Коран не раз сообщает, что этот час непременно наступит (15:85; 20:15). Из Корана же видно, как такие проповеди вызывали вопросы: “Когда он наступит?” (79:42), “К какому времени он приурочен?” (7:186). Спорили о том, когда придет этот “час” или “день” и “весть” о нем: “О чем расспрашивают они друг друга? О великой вести, о которой они между собой разногласят?
Действительно, скоро они узнают ее; да, действительно, скоро узнают” (78:1-5).
Но так как, несмотря на такие заверения, “час” не наступал, а жизнь была все так же тяжела, беспокоившихся стали успокаивать: “Поведенное богом наступит: не просите, чтобы оно ускорилось” (16:1). “Всему есть определенная пора” (20:129). “Следуй же за тем, что внушается тебе, и терпи, пока Аллах не рассудит: ведь он – лучший из судящих!” (К., 10:109) и т. п. Такие проповеди пророков, полные призывов к терпению, конечно, не звали людей бороться за лучшую долю, а, напротив, могли лишь отвлекать их от борьбы, обезоруживать. Но в обещаниях пророков были и доводы, отражавшие настроения масс и поэтому получавшие широкое распространение, особенно в Мекке, Йасрибе и таких земледельческих областях, как Йемама, где было много иноверцев и где население страдало от междоусобиц разных родов и племен. В Йемаме глава племени бану-ханифа находился в вассальной зависимости от сасанидского Ирана, хотя и принял христианство. Жившие в йасрибе и часто враждовавшие между собой племена аус и хазрадж одно время платили дань тому же Ирану и испытывали гнет со стороны племен иудеев бану-курейза и бану-надир, с помощью которых правившая иранская династия Сасанидов пыталась осуществлять свое господство.
Среди иудеев Аравии в то время получили широкую известность мессианские идеи, ожидание прихода мессии. Весьма характерно также, что даже, рисуя фантастические картины наступления “последнего часа” (вроде: “Когда солнце обовьется мраком, когда звезды померкнут, когда горы с мест своих сдвинутся… когда звери столпятся, когда моря закипят… когда небо, как покров, снимется, когда ад разгорится и когда рай приблизится”, 81:1-3, 5-6, 11-13), Коран находил слова для осуждения обычаев первобытнообщинного строя, пришедших в противоречие с развитием общества.
В приведенной тираде критике подвергнут жестокий обычай закапывания новорожденных, если первый ребенок в семье – девочка. Там сказано: “…когда похороненная живою будет спрошена: за какой грех она убита?” (81:8-9). Безусловно, такие проповеди не могли иметь одинакового и одновременного успеха среди всех слоев населения. Правящие круги курейшитов и жречество не скрывали своего отрицательного отношения к подобным проповедям. И неудивительно, что, как следует даже из сравнительно скупых преданий и легенд о жизни Мухаммеда в Мекке, пророк должен был проявлять там немало осмотрительности и постоянного такта. Своих потенциальных противников или соперников ему приходилось усматривать здесь не только среди курейшитской знати и жречества – кахинов, поддерживавших культ доисламской многобожной Каабы, но также в лице популярных проповедников, близких к ханифам. Беспокоил его и возросший авторитет среди курейшитов и близких им родов и племен поэтов и чтецов-декламаторов – ша’иров и рави, которые выступали на устраивавшихся близ Мекки ярмарках. Не случайно поэты оказались заклейменными в Коране. “Не сообщить ли мне вам, на кого нисходят сатаны (шайтаны. – Л.К.)? – читаем в 26-й суре Корана, носящей название “Поэты”. – Нисходят они на всякого лжеца, грешника. Они извергают подслушанное, но большинство их лжецы. И поэты – за ними следуют заблудшие. Разве ты не видишь, что они по всем долинам бродят и что они говорят то, чего не делают…” (К., 26:221-226). Исключение допущено лишь для тех, кто уже успел принять сторону проповедников ислама: “…кроме тех, – добавлено, – которые уверовали и творили добрые дела и поминали Аллаха много” (К., 26:227). Это же показывает, что в Коране имеются тексты, продиктованные сравнительно быстро менявшейся обстановкой периода пророческих движений, который в Хиджазе являлся и временем раннего ислама. В сурах Корана, которые можно рассматривать как отражение этого отдаленного времени, встречаются не только сухие и монотонные религиозные предписания и проповеди, но и яркая, пылкая образная речь, емкие словосочетания и красочные сравнения, напоминающие художественные богатства крупнейшего литературного памятника древних арабских племен, знаменитые “Дни арабов” (“Айям аль-араб”). В этих образцах древней арабской поэзии и прозы, записанной в VIII-Х столетиях, немало того, что так или иначе перекликается с сурами Корана.
И это несмотря на настойчивое требование Корана не путать проповедника ислама с поэтом, или, иначе, с “ведуном”, излагающим свои пустые мечтания – “пучки снов” (К., 21: 5), видения “поэта одержимого” – меджнуна (К., 37:35).
Коран подчеркивает: проповедь посланника бога – “не слова поэта” (К., 69:41), Аллах “не учил его стихам, и не годится это для него” (К., 36:69). В этих аятах, впрочем, немало и непоследовательного, что становится особенно ясным при их сравнении с другими стихами и сурами и с установленным наукой фактом, что именно ко времени возникновения ислама у арабов сложилось межплеменное наддиалектное наречие, своего рода арабское койне, которое легло в основу языка как древнеарабской поэзии и прозы, так и Корана. Между тем, лишь приняв во внимание этот факт, можно понять, почему в Коране и тафсире столь большое внимание уделено языку, на котором он написан. В добавление к утверждениям Корана, что он начертан на небе и ниспослан пророку “на языке арабском, ясном” (К., 26:195 и др.), в толкованиях прибавлено, будто и сам арабский язык своим появлением и богатством обязан Аллаху.
До Мухаммеда, согласно средневековым мусульманским богословам, вторгавшимся в область лингвистики, арабскому языку Аллах научил первого человека и пророка – Адама и вслед за ним других посланников (расуль) и пророков – наби. Но язык, который им преподан Аллахом, тогда еще-де не был столь совершенным, как сообщенный при передаче Корана Мухаммеду. Конечно, язык – важнейшее средство человеческого общения – изменяется во времени. Как правило, он шлифуется, совершенствуется, и в этом смысле чем в более позднее время высказан или записан тот или иной текст, тем он должен быть более богатым. Но в легенде все перевернуто с ног на голову и средство общения между людьми на Аравийском полуострове перенесено в небесные просторы, к престолу Аллаха… Разница же между наби и расулем, согласно мусульманскому учению, в том, что наби (от арабского “наба” – весть, набувват – пророчество) – пророчащие вестники Аллаха, а расуль – посланники, то есть те же пророки, но получившие еще и особые “откровения” бога. Эти “откровения” были-де записаны и составили священные книги. Так, согласно Корану, пророкам и посланникам Мусе (Моисею Библии) дан “Закон” (Таурат, то есть Пятикнижие, Ветхий завет), Дауду (Давиду) – Забур, (Псалтирь), Исе ибн Марйам (Иисусу, сыну Марйам, или, по Новому завету, – Иисусу Христу, сыну Марии) – Инджиль (Евангелие). Однако люди, которым эти пророки Аллаха посылались, со временем исказили, извратили переданные им истины, изложенные в названных священных книгах. И поэтому ради восстановления истины Аллах, без воли и желания которого, по Корану, ничего в мире не происходит, должен был посылать все новые и новые “откровения” с новыми наби и расулями, объявившимися у разных народов в различных странах. Согласно мусульманской традиции, ссылающейся на слова пророка Мухаммеда, всего было послано Аллахом 124 тысячи наби и из них всего 300 расулей. В числе последних главными принято называть шесть: Адама, Ибрахима (по Ветхому завету – Авраам), Нуха (по Ветхому завету – Ной) и уже названных нами Мусу, Ису ибн Марйам и Мухаммеда. Пророк и расуль Мухаммед назван в Коране “печатью пророков” – хатяма набийина, то есть последним, завершающим, заключающим всю их цепь. Такая традиционная цепь пророков и посланников вполне в духе Корана и мусульманской догматики, но в истории религии вообще она не оригинальна. Даже и “печатью пророков” еще до ислама назывался Мани (216-277), проповедник из Вавилонии, заложивший основы манихейства, религии, имевшей широкое распространение в Иране, Индии и ряде других стран от Китая до Италии. А имена Адама, Ибрахима, Нуха, Мусы, Дауда и Исы, как мы уже упомянули, известны и из Библии, где они, однако, начертаны в другой форме, в транскрипции, принятой их авторами в соответствии с особенностями речи и письменности их читателей – еврейской, греческой, латинской…
Однако было бы грубой ошибкой полагать, что вся разница в различной транскрипции. Вопрос, к которому мы подошли, требует большого внимания и предварительного изложения некоторых дополнительных сведений.
О языке же Корана следует добавить лишь, что известный теолог XII века аш-Шахрастани в “Книге о религиях и сектах” (“Китаб альмилаль ва-н-нихаль”), излагая мнение мусульман-мушаббихитов (дословно – “уподобляющих”, “сравнивающих”), писал: “…Буквы, звуки и написанные знаки (Корана. – Л.К.) – изначальны, предвечны”[Мухаммад ибн Абд ал-Карим аш-Шахрастани. Книга о религиях и сектах (Китаб ал-милал ва-н-нихал). Ч.
1. Ислам.
М., 1984, с. 101 (далее – Аш-Шахрастани).]. Впрочем, “уподобления” этих богословов порой трудно совместить с Кораном. Так, если в Коране не раз сказано о ясности, членораздельности речи Аллаха (и говорится об этом, как правило, в первом лице – как об утверждениях самого Аллаха!), то мушаббихиты рассказывают, будто разговаривавший с Аллахом пророк Муса (4:162), соответствующий библейскому Моисею, “слышал речь Аллаха как волочение цепи”[Там же.]. Однако, как доведется убедиться и дальше, непоследовательность – не редкость в богословских сочинениях.
Медина. Гонимые и гонители Проповедь Мухаммеда, как и движение ханифов, не получила поддержки в Мекке, пока там властвовали родо-племенная знать и тесно с нею связанное жречество доисламской Каабы. Сторонники пророка подвергались травле и унижениям, из-за которых некоторые из них, согласно мусульманской традиции, были вынуждены искать убежища за пределами Хиджаза, даже в Аксумском государстве, в Северной Эфиопии. Впрочем, связи с Восточной Африкой были давние, эфиопская община в Мекке известна еще в VI веке. Эфиопы оказывались в Хиджазе как мирным путем, с торговыми караванами, так и в числе воинов других государств.
Например, их было немало в походе, предпринятом в середине VI века правителем Химьяритского государства, расположенного на юге Аравийского полуострова; история этого похода, в котором, по преданию, вели слона или 13 слонов, отражена в 105-й суре Корана “Слон” – “аль-Филь”.
После кончины жены пророка Хадиджи и смерти вскоре главы рода хашимитов Абу Талиба, дружественно относившегося к своему племяннику Мухаммеду, во главе их рода по праву старшинства оказался Абд аль-Узза ибн Абд аль-Мутталиб. По преданию, являясь родным дядей Мухаммеда, он был непримиримым недругом его “пророческой миссии”, ярым защитником традиционного культа Каабы. Мухаммед пытался нейтрализовать фанатичные наскоки дяди и его близких, но удача в то время была явно не на его стороне. Оказавшись в положении, когда ни сам он, ни разделявшие его взгляды курейшиты не могли рассчитывать на помощь своего рода и племени, Мухаммед, судя по преданию и упоминавшемуся выше старейшему жизнеописанию пророка – сире Ибн Исхака – Ибн Хишама, стал искать выход на стороне, вне Мекки. Первая попытка найти поддержку в соседнем небольшом городе Таифе у арабского племени сакифитов окончилась безуспешно: пророку с трудом удалось спастись от их гнева. Дальнейшие поиски свели Мухаммеда с мединцами, которым он был близок по матери, происходившей из Медины.
Обстановка в этом городе была неспокойной. Населявшие Медину арабские племена аус, хазрадж и другие, а также издавна жившие в нем значительные группы исповедовавших иудаизм племен кайнука, надир и курайза страдали от все чаще вспыхивавших междоусобиц, в основе которых лежала борьба за плодородные земли.
Согласившись на роль своеобразного “третейского судьи”, а отнюдь не вероучителя, Мухаммед стал переселять своих сторонников из Мекки в Медину. Вслед за ними он и сам совершил хиджру – переселение в этот город. С момента этого переселения ведется мусульманский лунный календарь хиджры. Летосчисление по нему начинается с 16 (точнее, вечер 15) июля 622 года н. э. Это был первый день нового года – месяца мухаррема – по лунному календарю древних арабов. Надо сказать, что днем, когда произошло переселение сторонников Мухаммеда из Мекки в Медину, в разных преданиях называются разные дни: 14, 20 или 21 сентября 622 года. На это обстоятельство еще в XI веке обратил внимание знаменитый хорезмский ученый Абу Рейхан Бируни – (973 – ок. 1050), писавший, что “существует разногласие относительно того, в какой из понедельников была хиджра”[Бируни Абу Рейхан.
Избранные произведения. Ташкент, 1957, 1, с.
374.]. Далеко не просто, не сразу и не только мирным путем Мухаммеду и его соратникам, переселившимся в Медину и называвшимся мухаджирами (“переселенцами” – по-арабски мухаджирун) удалось примирить племена аус и хазрадж и вместе с примкнувшими к ним мединцами (ансарами – помощниками) встать в середине двадцатых годов VII века во главе нового большого объединения родов и племен Хиджаза с центром в Медине. Это объединение было создано не по родовому или племенному признаку, а по взаимному признанию равных прав мухаджиров, ансаров, местных иудейских племен, а также других иноверцев.
При соблюдении взаимного мира и поддержки, в том числе в случае военных действий, которые предпримут мухаджиры, ансары и племена, исповедующие иудаизм, они обязывались самостоятельно улаживать дело освобождения или выкупа попавших в плен единомышленников. Убийца не мог найти оправдания и защиты ни у кого из договаривающихся сторон; вражда и кровная месть между ними исключались. Мухаджир Мухаммед признавался судьею и своего рода политическим главой этого нового объединения. В подтверждение этой договоренности было обнародовано вошедшее в Коран “откровение” о равенстве исповеданий: “В религии нет принуждения” – “Ля икраха фи-д-дини” (2:257).
У этого нового объединения, по-видимому, было немало энтузиастов, давно искавших выхода из нелегкого материального и правового положения. Но перед ними вскоре возникли новые трудности, решение которых нельзя было откладывать.
Вопреки модернизированным истолкованиям, какой-либо демократической социальной программы новое объединение не содержало, так же как не содержали ее и более ранние и поздние “откровения”. Вот пример. Как в Мекке, так и в Медине было немало ростовщиков, к которым порой приходилось обращаться не только купцам, но и малоимущим, беднякам.
И в Коране находим аяты, осуждающие ростовщиков, лихву (риба).
Но в целом позиция Корана в этом вопросе половинчата. Коран выступает против чрезмерно высоких процентов, когда за одалживаемую монету брали две, а то и четыре. С этим он обращается и к тем ростовщикам, которые приняли ислам: “О вы, которые уверовали! – читаем в 3-й суре. – Не пожирайте роста, удвоенного вдвойне, и бойтесь Аллаха, – может быть, вы окажетесь счастливыми!” (К., 3: 125). И еще: “…бог позволил прибыль в торговле, а лихву запретил… Верующие, бойтесь бога и оставьте то, что достается вам лихвой, если вы верующие. Если не сделаете того, то знайте, что у бога и посланника его война с вами. Но если вы покаетесь, то в ваших руках останется капитал” (2:276, 278-279). Итак, эта “война”, по существу, не шла дальше некоторого ограничения ростовщичества. И неудивительно, что ростовщичество в Аравии и других мусульманских странах при арабских халифах и позднее продолжало существовать, хотя порой и в скрытых формах. А в XX веке в Саудовской Аравии, на территории которой находятся Мекка и Медина, получило развитие и банковское дело. Как отмечается в справочнике “Саудовская Аравия”, “под влиянием запрета, наложенного Кораном на ростовщичество… саудовские банки не выплачивают и не взимают процентов. Однако они получают “комиссионные” за обслуживание, которые составляют от 7 до 8,5 % в зависимости от